Текст

(1) С Маринкой мы познакомились незадолго до войны в подъезде нашего дома в Ленинграде. (2) Она была очень красивая: черноволосая, курчавая, большеглазая, ещё немножко, и можно было бы сказать про неё: вылитая кукла. (3) Но от полного сходства с фарфоровой куклой её спасали живые глаза и живой, неподдельный, играющий на щеках румянец. (4) Про такие лица обычно говорят «кровь с молоком». (5) Война помогла нам познакомиться ближе. (6) Осенью, когда начались бомбёжки, в моей квартире открылось что⁠-⁠то вроде филиала бомбоубежища. (7) Я жил на первом этаже, и по вечерам у меня стали собираться дети с родителями. (8) Тут мы и закрепили наше знакомство с Маринкой. (9) Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и бабушкой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шоколад она предпочитает другим лакомствам... (10) Правда, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Маринки, а больше от её бабушки, которая души не чаяла в единственной внучке. (11) Между прочим, от бабушки я узнал, что Маринка ещё и артистка: поёт и танцует. (12) Я попросил девочку спеть. (13) Она отвернулась и замотала головой. — (14) Ну, если не хочешь петь, может быть, спляшешь? (15) Нет, и плясать не хочет. — &#8239(16) Ну, пожалуйста, — сказал я. — &#8239(17) Ну, чего ты боишься? — &#8239(18) Я не боюсь, я стесняюсь, — сказала она. (19) Было это в августе или сентябре 1941 года. (20) Потом обстоятельства нас разлучили, и следующая наша встреча с Маринкой произошла уже в январе 1942 года. (21) Много перемен произошло за это время. (22) Город превратился в передовую линию фронта, смерть стала здесь явлением обычным. (23) Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах. (24) Сквозь заколоченные фанерой окна не проникал дневной свет, но ветер и мороз оказались ловчее, они всегда находили для себя лазейки. (25) На подоконниках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в комнате удавалось затопить «буржуйку». (26) Маринка уже два месяца лежала в постели. (27) Сгорбленная старушка, в которой я с трудом узнал Маринкину бабушку, трясущимися руками схватила меня за руку, заплакала, потащила в угол, где на огромной кровати, под грудой одеял теплилась маленькая Маринкина жизнь. — &#8239(28) Мариночка, ты посмотри, кто пришёл к нам. (29) Деточка, ты открой глазки, посмотри... (30) Маринка открыла глаза, узнала меня, хотела улыбнуться, но не вышло: не хватило силёнок. (31) Я сел у её изголовья. (32) Говорить я не мог. (33) Я смотрел на её смертельно бледное личико, на тоненькие, как ветки, ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза — и не мог поверить, что это всё, что осталось от Маринки, от девочки, про которую говорили «кровь с молоком», от этой жизнерадостной, пышущей здоровьем резвушки. (34) Казалось, ничего детского не осталось в чертах её лица. (35) Я принёс ей жалкий и убогий гостинец — кусок конопляной лепёшки. (36) Больно было смотреть, как просияла она, с каким жадным хрустом впились её зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства. (37) Подобрав последние крошки и облизав бумагу, она вспомнила и обо мне: — &#8239Бабушка, — сказала она. (38) Голос у неё был хриплый, простуженный. — &#8239(39) Правда, жалко, что, когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде? (40) Бабушка не ответила. — &#8239(41) А теперь что, не можешь? — спросил я. (42) Она покачала головой: — &#8239Нет. (43) Бабушка опустилась на стул, заплакала. (44) Много могил мы вырубили за эту зиму в промёрзшей ленинградской земле. (45) Многих недосчитались по весне. (46) А Маринка выжила. (47) Я видел её весной сорок второго года. (48) Во дворе на солнышке играла она с подругами... (49) Это была очень тихая игра. (50) И это были ещё не дети, а детские тени. (51) Но уже чуть-⁠чуть румянились их бледные личики... (52) Увидев меня, Маринка бросилась мне навстречу. (53) Мы поговорили с ней, поделились последними новостями. (54) Оба мы по-⁠настоящему радовались, что видим друг друга, хотя худыми и бледными, но живыми. (55) Ведь не всякому выпала эта радость. (56) Когда мы уже простились, Маринка снова окликнула меня. — &#8239(57) Дядя, — &#8239сказала она, смущённо улыбаясь, хотите, я вам спляшу? — &#8239(58) Ты уже можешь плясать? — спросил я. — &#8239(59) Да, немножко могу. — &#8239(60) Нет, Мариночка, не надо, — сказал я. — &#8239(61) Побереги силёнки, они тебе ещё пригодятся. (62) А спляшешь ты мне знаешь когда? (63) Когда мы доживём до победы, когда разобьём фашистов. — &#8239(64) А это скоро? (65) Я сказал: — &#8239Да, скоро. (66) И, сказав это, я почувствовал, что беру на себя очень большое обязательство. (67) Это была уже не игра, это была присяга. (По Л. Пантелееву*) *Леонид Пантелеев (настоящее имя — Алексей Иванович Еремеев; 1908‒1987) — известный советский писатель.