О силе духа и верности долгу

(1)С Маринкой мы познакомились незадолго до войны в подъезде нашего дома в Ленинграде. (2)Она была очень красивая: черноволосая, курчавая, большеглазая, ещё немножко, и можно было бы сказать про неё: вылитая кукла. (3)Но от полного сходства с фарфоровой куклой её спасали живые глаза и живой, неподдельный, играющий на щеках румянец. (4)Про такие лица обычно говорят «кровь с молоком». (5)Война помогла нам познакомиться ближе. (6)Осенью, когда начались бомбёжки, в моей квартире открылось что-то вроде филиала бомбоубежища. (7)Я жил на первом этаже, и по вечерам у меня стали собираться дети с родителями. (8)Тут мы и закрепили наше знакомство с Маринкой. (9)Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и бабушкой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шоколад она предпочитает другим лакомствам... (10)Правда, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Маринки, а больше от её бабушки, которая души не чаяла в единственной внучке. (11)Между прочим, от бабушки я узнал, что Маринка ещё и артистка: поёт и танцует. (12)Я попросил девочку спеть. (13)Она отвернулась и замотала головой. (14)Ну, если не хочешь петь, может быть, спляшешь? (15)Нет, и плясать не хочет. (16)Ну, пожалуйста, — сказал я. (17)Ну, чего ты боишься? (18)Я не боюсь, я стесняюсь, — сказала она. (19)Было это в августе или сентябре 1941 года. (20)Потом обстоятельства нас разлучили, и следующая наша встреча с Маринкой произошла уже в январе 1942 года. (21)Много перемен произошло за это время. (22)Город превратился в передовую линию фронта, смерть стала здесь явлением обычным. (23)Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах. (24)Сквозь заколоченные фанерой окна не проникал дневной свет, но ветер и мороз оказались ловчее, они всегда находили для себя лазейки. (25)На подоконниках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в комнате удавалось затопить «буржуйку». (26)Маринка уже два месяца лежала в постели. (27)Сгорбленная старушка, в которой я с трудом узнал Маринкину бабушку, трясущимися руками схватила меня за руку, заплакала, потащила в угол, где на огромной кровати, под грудой одеял теплилась маленькая Маринкина жизнь. (28)Мариночка, ты посмотри, кто пришёл к нам. (29)Деточка, ты открой глазки, посмотри... (30)Маринка открыла глаза, узнала меня, хотела улыбнуться, но не вышло: не хватило силёнок. (31)Я сел у её изголовья. (32)Говорить я не мог. (33)Я смотрел на её смертельно бледное личико, на тоненькие, как ветки, ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза – и не мог поверить, что это всё, что осталось от Маринки, от девочки, про которую говорили «кровь с молоком», от этой жизнерадостной, пышущей здоровьем резвушки. (34)Казалось, ничего детского не осталось в чертах её лица. (35)Я принёс ей жалкий и убогий гостинец ‒ кусок конопляной лепёшки. (36)Больно было смотреть, как просияла она, с каким жадным хрустом впились её зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства. (37)Подобрав последние крошки и облизав бумагу, она вспомнила и обо мне: (38)Бабушка, — сказала она. (39)Голос у неё был хриплый, простуженный. (40)Правда, жалко, что, когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде? (41)Бабушка не ответила. (42)А теперь что, не можешь? — спросил я. (43)Она покачала головой: (44)Нет. (45)Бабушка опустилась на стул, заплакала. (46)Много могил мы вырубили за эту зиму в промёрзшей ленинградской земле. (47)Многих недосчитались по весне. (48)А Маринка выжила. (49)Я видел её весной сорок второго года. (50)Во дворе на солнышке играла она с подругами... (51)Это была очень тихая игра. (52)И это были ещё не дети, а детские тени. (53)Но уже чуть-чуть румянились их бледные личики... (54)Увидев меня, Маринка бросилась мне навстречу. (55)Мы поговорили с ней, поделились последними новостями. (56)Оба мы по-настоящему радовались, что видим друг друга, хотя худыми и бледными, но живыми. (57)Ведь не всякому выпала эта радость. (58)Когда мы уже простились, Маринка снова окликнула меня. (59)Дядя, — сказала она, смущённо улыбаясь, хотите, я вам спляшу? (60)Ты уже можешь плясать? — спросил я. (61)Да, немножко могу. (62)Нет, Мариночка, не надо, — сказал я. (63)Побереги силёнки, они тебе ещё пригодятся. (64)А спляшешь ты мне знаешь когда? (65)Когда мы доживём до победы, когда разобьём фашистов. (66)А это скоро? (67)Я сказал: (68)Да, скоро. (69)И, сказав это, я почувствовал, что беру на себя очень большое обязательство. (70)Это была уже не игра, это была присяга. (По Л. Пантелееву)