О самопожертвовании и любви к ближнему

(1) Пятый день несло непроглядной вьюгой. (2) В белом от снега и холодном хуторском доме стоял бледный сумрак и было большое горе: был тяжело болен ребенок. (3) И в жару, в бреду он часто плакал и всё просил дать ему какие-то красные лапти. (4) И мать, не отходившая от постели, где он лежал, тоже плакала горькими слезами — от страха и от своей беспомощности. (5) Что сделать, чем помочь? (6) Муж в отъезде, лошади плохие, а до больницы, до доктора, тридцать вёрст, да и не поедет никакой доктор в такую страсть. (7) Стукнуло в прихожей — Нефёд принёс соломы на топку, свалил её на пол, отдуваясь, утираясь, дыша холодом и вьюжной свежестью, приотворил дверь, заглянул: — Ну что, барыня, как? (8) Не полегчало? (9) — Куда там, Нефёдушка! (10) Верно, и не выживет! (11) Всё какие-то красные лапти просит… (12) — Лапти? (13) Что за лапти такие? (14) — А кто ж его знает… (15) Бредит, весь огнём горит… (16) Мотнул Нефёд шапкой, задумался. (17) Шапка, борода, старый полушубок, разбитые валенки — всё в снегу, всё обмёрзло… (18) И вдруг твёрдо: — Значит, надо добывать. (19) Значит, душа желает. (20) Надо добывать. (21) — Как добывать? (22) — В Новосёлки идти. (23) В лавку. (24) Покрасить фуксином — нехитрое дело. (25) — Бог с тобой, до Новосёлок шесть вёрст! (26) Где ж в такой ужас дойти! (27) Ещё подумал. (28) Нет, пойду. (29) Ничего, пойду. (30) Доехать не доедешь, а пешком, может, ничего. (31) И, притворив дверь, ушёл. (32) А на кухне, ни слова не говоря, натянул зипун поверх полушубка, туго подпоясался старой подпояской, взял в руки кнут и вышел вон, пошёл, утопая по сугробам, через двор, выбрался за ворота и потонул в белом, куда-то бешено несущемся степном море… (33) Пообедали, стало смеркаться, смерклось — Нефёда не было. (34) Решили, что, значит, ночевать остался, если Бог донёс. (35) Просто так в такую погоду не вернёшься. (36) Надо ждать завтра не раньше обеда. (37) Но оттого, что его всё-таки не было, ночь была ещё страшнее. (38) Весь дом гудел, ужасала одна мысль, что теперь там, в поле, в бездне снежного урагана и мрака. (39) Сальная свеча пылала дрожащим хмурым пламенем. (40) Мать поставила её на пол, за спинку кровати. (41) Ребёнок лежал в тени, но стена казалась ему огненной и вся бежала причудливыми, несказанно великолепными и грозными видениями. (42) А порой он как будто приходил в себя и тотчас же начинал горько и жалобно плакать, умоляя (и как будто вполне разумно) дать ему красные лапти: — Мамочка, дай! (43) Мамочка, дорогая, ну что тебе стоит! (44) И мать кидалась на колени и била себя в грудь: — Господи, помоги! (45) Господи, защити! (46) А когда наконец рассвело, послышалось под окнами сквозь гул и грохот вьюги уже совсем явственно, совсем не так, как всю ночь мерещилось, что кто-то подъехал, что раздаются чьи-то глухие голоса, а затем торопливый, зловещий стук в окно. (47) Это были новосельские мужики, привезшие мёртвое тело, — белое, мёрзлое, всего забитого снегом, навзничь лежавшее в санях Нефёда. (48) Мужики ехали из города, сами всю ночь плутали, а на рассвете свалились в какие-то луга, потонули вместе с лошадью в страшный снег и совсем было отчаялись, решили пропадать, как вдруг увидали торчащие из снега чьи-то ноги в валенках. (49) Кинулись разгребать снег, подняли тело — оказывается, знакомый человек… (50) Тем только и спаслись — поняли, что, значит, эти луга хуторские, протасовские, и что на горе, в двух шагах, жильё… (51) За пазухой Нефёда лежали новенькие ребячьи лапти и пузырёк с фуксином. (По И. А. Бунину)