Милосердие и чуткость к людям

(1)Дрессировщик показывает всё новое искусство своего слона. (2)Слон бьёт в барабан, звонит в колокольчик, жонглирует стулом и проделывает ещё много других номеров. (3)Наконец кофейный старичок подходит к краю эстрадки и обращается к зрителям на ломаном русском языке, сильно наперченном буквой «х». (4)Он просит, чтобы одна дама (он произносит «одхин дхама») – «не муж-ч-хин, нет, нет, – дхама, женчин», – чтобы женщина взошла на эстраду, и тогда слон скажет ей «один прекр-х-асный слов»… (5)Лёгким движением смуглых рук дрессировщик делает приглашающий жест: – Сюда, сюда!.. (6)Один женчин!.. (7)Но проходит секунда, две, три – и ни одна «женчин» не выражает желания идти на эстраду. (8)Глаза индийского старика с кофейной кожей становятся грустные, испуганные, в них почти отчаяние. (9)Он беспомощно оглядывается. (10)Ведь срывается, срывается номер! (11)Один дама… (12)Один женчин… (13)Сюда! (14)Это он просит упавшим голосом, почти тихо. (15)Мы с мамой стоим около самой эстрады. (16)И вдруг неожиданно для самой себя я говорю громко, протягивая руки: – Я… я пойду! (17)Мама обомлела, она даже не успевает удержать меня хоть за рукав. (18)Старый индиец, просияв, поднимает меня под мышки на эстраду и ставит на стул: – Нич-х-его… (19)Мерси… (20)Не надо боисся… (21)Он отдаёт короткий приказ слону и вкладывает ему что-то в хобот… (22)Слон опускается на передние колени – и протягивает ко мне хобот с букетиком весенних цветов. (23)Публика аплодирует – ей понравилось. (24)Старый индиец говорит мне с улыбкой: – Мой с-х-лон говорить: вы есть самый прек-х-расный дама! (25)Надо что-то сказать ему – поблагодарить за цветы, – наконец, попрощаться, что ли. (26)Взрослые это умеют – мама бы сказала очень мило всё, что нужно… (27)Но я, конечно, этого не умею! (28)Я привстаю и от души целую его в щёку кофейного цвета. (29)И, как всегда, когда волнуюсь, говорю одно вместо другого: не «спасибо за цветы», а «с добрым утром»! (30)Публика смеётся и аплодирует. (31)Слон и старик уходят с эстрады. (32)Тут всеобщее внимание переключается на другое: лысый служитель объявляет, что сейчас знаменитая укротительница «мадмазель» Ирма войдёт в клетку и покажет высшую школу дрессировки хищных зверей. (33)В заключение чего «мадмазель» Ирма исполнит «смертный номер»: вложит свою голову в пасть льва Альфреда. (34)Публика спешит к клеткам хищников, чтобы увидеть эти чудеса. (35)Около пустой эстрады остаёмся только мы с мамой, да Шабановы, да тот старенький дедушка с внучком, объяснявший маме, что такое «зеберь». (36)Леночка… – говорит маме потрясённая, перепуганная Серафима Павловна, – это же… Дорогая моя, это же просто не знаю что! (37)Такая послушная, скромная девочка, и вдруг… (38)Это она в отца, Якова Ефимовича, такая отчаянная растёт! (39)Рита пренебрежительно вздергивает плечом: – Подумаешь, какая смелая! (40)Я бы тоже пошла на эстраду, но я этого паршивого слона ненавижу: он мою шляпку сжевал! (41)Не хочу иметь с ним дела! (42)Зоя увлекает мать, тётю Женю и Риту к клеткам хищников: смотреть «смертный номер». (43)Мама от волнения не может вымолвить ни слова. (44)Она только непрерывно расстёгивает и застёгивает пуговицу на своей левой перчатке. (45)Зачем ты это сделала? – спрашивает она наконец. (46)Я чуть не умерла от страха! (47)Ну зачем ты это сделала? (48)Не знаю… – признаюсь я от души. (49)Мамочка, не сердись… (50)Такой умный слон! (51)И старичок этот, индиец, стоит, просит: «Один дама… один женчин!», а никто не идёт к нему… (52)Старичок в картузе, держа за руку внука, подходит к маме: – Вы, мадам, не огорчайтесь… (53)У вас неплохой ребенок растёт! (54)Я, знаете, не учёный человек, но я – переплётчик, я читаю много книг, и я кое-что понимаю в жизни! (55)Вот – все тут говорили: «эфиоп», «басурман», а кто его пожалел? (56)Ребёнок… (По А. Я. Бруштейн)