Встреча в колонии как переломный момент

(1) В юности меня пригрела слава. (2) Точнее сказать — огрела. (3) Окатила ливнем всегородской известности, заливаясь за шиворот, забиваясь в уши и (если уж доводить образ до конца) слегка подмочив мозги, в ту пору и без того пребывавшие в довольно скорбном состоянии. (4) Началось с того, что, учась в девятом классе музыкальной школы при консерватории, я послала в популярный московский журнал один из многих своих рассказов, которые строчила подпольно, кажется, с ясельного возраста. (5) Что мною двигало? (6) Наивная провинциальная наглость. (7) Рассказ напечатали. (8) Общественность содрогнулась. (9) Из шестнадцатилетней балбески, хронически не успевающей по точным предметам, я разом превратилась в писателя. (10) Я послала второй рассказ — его напечатали! (11) Послала третий — напечатали! (12) А выпороть и усадить меня за алгебру было совершенно некому, потому что на родителей вид моей шкодливой физиономии на страницах центральной печати действовал парализующе. (13) Однажды осенью меня кротко и очень вежливо попросили выступить перед молодой аудиторией. (14) Меня торопливо уверили: — Это молодая, пытливая аудитория; доставку в оба конца вам гарантируем. (15) В назначенный час я слонялась у подъезда «Общества книголюбов», ожидая обещанный транспорт. (16) В сумке, перекинутой за спину, лежал мой творческий багаж — три столичных журнала с моими рассказами. (17) Мне было восемнадцать лет, в активе я имела: новые джинсы, ослепительной силы глупость и твёрдое убеждение, что я — писатель. (18) Пассив тоже имелся, но незначительный: несколько задолженностей по музыкальным дисциплинам и несчастная любовь за прошлый семестр. (19) Наконец подкатил транспорт — этакий крытый фургончик для перевозки небольшой компании. (20) Вполне обычный «рафик», если не считать одной странноватой детали: окошки «рафика» были довольно крепко зарешёчены. (21) Часа через полтора машина остановилась перед высокими железными воротами. (22) — Это... куда же мы приехали?.. — слабо спросила я. (23) — Как куда! (24) В воспитательно-трудовую колонию... (25) Нам писателя давно обещали. (26) Подошли к большому деревянному бараку, вероятно здешнему очагу культуры. (27) Внутри гудело. (28) «Конвою-то у меня маловато», — подумала я обречённо. (29) Несмотря на состояние сильнейшей анестезии, я отметила, что их актовый зал похож на вагон-теплушку времён войны: длинный, дощатый, битком набитый серо-чёрными ватниками. (30) Лиц не было. (31) Я их не видела. (32) Страх и отвращение слепили глаза. (33) Были серые, тусклые, бритоголовые рожи. (34) Без возраста. (35) Ватники, с кочками бритых голов, озверело затопали, засвистели и нецензурно-восхищённо заорали. (36) Зыбким голосом, не поднимая глаз от страницы, я бормотала текст своего рассказа... (37) Вдруг из задних рядов сказали громко и лениво: — Ну, хвать уже! (38) Пусть поёт... (39) Я попятилась по сцене, наткнулась на фортепиано и, не удержав равновесия, с размаху села на открытую клавиатуру... (40) И вдруг я увидела путь к спасению. (41) Решительно плюхнувшись на колченогий стул, я ударила кулаками по басовому и верхнему регистрам, и ватники вдруг заткнулись. (42) На пятой песне один из ватников на цыпочках принёс стакан с водой и бесшумно поставил передо мной на крышку инструмента... (43) Я потянулась за стаканом воды и бросила взгляд на ватники в зале. (44) И вдруг увидела лица. (45) И увидела глаза. (46) Множество человеческих глаз. (47) Напряжённых, угрюмых. (48) Страдающих. (49) Страстных. (50) Это были мои сверстники, больше — моё поколение, малая его часть, отсечённая законом от общества. (51) И новый, неожиданный, электрической силы стыд пронзил меня: это были люди с Судьбой. (52) Пусть покалеченной, распроклятой и преступной, но Судьбой. (53) Я же обладала новыми джинсами и тремя рассказами в столичных журналах. (54) Глотнув холодной воды, я поставила стакан на крышку инструмента и сказала: — А сейчас я буду петь вам Высоцкого. (55) Они не шелохнулись. (56) Сколько я пела — час? три? (57) Не помню... (58) Вспоминаю только звенящую лёгкость в области души, словно я отдала им всё, чем в ту пору она была полна. (59) Они хлопали мне стоя. (60) Долго... (61) Потом шли за мной по двору колонии и всё хлопали вслед. (62) Зарешёченный «рафик» унёс меня в сторону городской вольной жизни, к той большей части моего поколения, которая официально не была лишена конституционных прав. (63) Всё, пожалуй... (64) Но иногда я вспоминаю почему-то небольшой квадрат скользящего неба, поделённый прутьями решётки на маленькие, голубовато-синие пайки. (65) И ещё вспоминаю: как они мне хлопали! (66) Я, наверное, в жизни своей не услышу больше таких аплодисментов в свой адрес. (67) И хлопали они, конечно, не мне, а большим поэтам, песни которых я пропела, как умела, под аккомпанемент разбитого фортепиано. (68) Не думаю, чтобы мой неожиданный концерт произвёл переворот в душах этих отверженных обществом ребят. (69) Я вообще далека от мысли, что искусство способно вдруг раз и навсегда перевернуть человеческую душу. (70) Скорее, оно каплей точит многовековой камень зла, который тащит на своём горбу человечество. (71) И если хоть кто-то из тех бритоголовых моих сверстников сумел, отбыв срок, каким-то могучим усилием характера противостоять инерции своей судьбы и выбраться на орбиту человеческой жизни, я льщу себя мыслью, что, может быть, та давняя капля, тот мой наивный концерт тихой тенью сопутствовал благородным усилиям этой неприкаянной души... (По Д. И. Рубиной)