Ответственность родителей за поступки своих детей

(1)Молодой человек без пиджака, в белой льняной рубашке и с галстуком, на котором изображались пять олимпийских колец, спросил: «Это ваша икона?» (2)Я увидел старую икону тёти Глаши, недавно висевшую у нас на стене рядом с Пикассо. (3)«Да! (4)То есть, собственно...» (5)Я объяснил. (6)Мне сказали, что икона изъята у крупного фарцовщика, против которого сейчас возбуждено дело. (7)А фарцовщик купил икону за сто двадцать рублей у моего сына Кирилла. (8)Пока ещё не ясно, будет ли Кирилл привлечён к суду, покажет ход следствия, но дело непременно получит огласку. (9)Я подтвердил, что ничего не знал о продаже иконы и вообще всё это для меня полная неожиданность. (10)Я считал, что икона находится в больнице у нашей домработницы: больная сама попросила икону, и мы поручили Кириллу её отвезти. (11)Был составлен протокол допроса, я подписал его, направился к выходу и уже возле дверей спросил: «А моего сына вы когда вызовете?» (12)И следователь меня огорошил: «Он уже давал показания. (13)Понадобится, вызовем ещё». (14)В первую секунду, поняв, из-за чего меня вызывали, я испытал мгновенное облегчение. (15)Не я, не я! (16)Кирилл, конечно, тоже «я», какая-то часть «я», но ещё небольшая, незрелая часть, не так уж страшно, рана не смертельна, однако облегчение длилось одно мгновение. (17)Когда же картина раскрылась — а это произошло там же, за столом следователя, озарилось всё за секунду, и не следователь подсказал, а я сам вдруг увидел, дорисовал, — когда я понял, как Кирилл всё устроил, уговорил бедную Нюру, обманул нас, скрывал, лицемерил, меня схватило и стало душить чувство, ещё более непереносимое, чем страх. (18)Это было чувство ужасающего стыда. (19)Потому что всё-таки — я! (20)Я, я и никто другой! (21)Не Кирилл, а я сидел перед столом следователя, и молодой человек задавал мне вопросы, глядя с холодноватой и тайной брезгливостью. (22)О, я это отлично чувствовал! (23)И если бы не я, целиком я со всеми моими потрохами, а какая-то часть меня, какой-то Кирилл сидел перед столом следователя, я бы никогда не почувствовал той брезгливости, не испытал бы того стыда и боли. (24)На улице я, как больной, думал вслух. (25)Ну и прекрасно. (26)Ну и замечательно. (27)Подонок, ничтожество, дождался? (28)Не-ет, пускай будет суд, пускай тебя вытащат, скотину. (29)Не мог воспитать единственного сына, жалкое существо, старый идиот... (30)Бежал домой, чтобы что-то сказать, спросить — что? (31)О чём спрашивать, что говорить? (32)Рита была дома, Кирилл ещё не вернулся. (33)Рита всё знала. (34)Он ей сказал. (35)А мне что же — узнавать через прокуратуру о том, что происходит в собственном доме? (36)Может, я уже не член семьи? (37)Тогда скажите об этом. (38)Поставьте в известность. (39)Я соберу чемодан и уеду. (40)Рита очень спокойно: «Да, мы решили тебе не говорить. (41)Ты начнёшь буйствовать, волноваться... (42)А тут надо не кричать, не ругаться, а думать — как и что... (43)Он поступил отвратительно, всё верно, но надо выручать. (44)Сначала спасать, потом — судить». (45)Нет! (46)Нет! (47)Сначала судить! (48)А спасается пускай сам! (49)Она мне что-то протягивала. (50)«Успокойся, потом поговорим. (51)Прими элениум». (52)И я заметил в её взгляде ту же холодноватую, почти казённую брезгливость, что и у следователя. (53)Она ушла в свою комнату. (54)Я заперся в кабинете. (По Ю. В. Трифонову)