О встрече с Л. Н. Толстым

(1) Его первое появление в 1880 году в Москве, в Большом Трубном переулке, в моей маленькой мастерской под вечер все вдруг приняло какой-то заревой тон и задрожало в особом приподнятом настроении, когда вошел ко мне коренастый господин с окладистой серой бородой, большеголовый, одетый в длинный черный сюртук. (2) Лев Толстой. (3) Неужели? (4) Так вот он какой! (5) Я хорошо знал только его портрет работы И. Н. Крамского и представлял себе до сих пор, что Лев Толстой очень своеобразный барин, граф, высокого роста, брюнет и не такой большеголовый... (6) А это странный человек, какой-то деятель по страсти, убежденный проповедник, заговорил он глубоким, задушевным голосом… (7) Он чем-то потрясен, расстроен — в голосе его звучит трагическая нота, а из-под густых грозных бровей светятся фосфорическим блеском глаза строгого покаяния. (8) Мы сели к моему дубовому столу, и, казалось, он продолжал только развивать давно начатую им проповедь о вопиющем равнодушии нашем ко всем ужасам жизни. (9) К ним так привыкли мы — не замечаем, сжились и продолжаем жить и преступно подвигаемся по отвратительной дороге разврата; мы потеряли совесть в нашей несправедливости к окружающим нас меньшим братьям, так бессовестно нами порабощенным, и постоянно угнетаем их. (10) И чем больше он говорил, тем сильнее волновался и отпивал стаканом воду из графина. (11) На столе уже горела лампа, мрачное и таинственное предвестие дрожало в воздухе. (12) Казалось, мы накануне Страшного суда…. (13) Было и ново и жутко... (14) Когда он поднялся уходить, я попросил позволения проводить его до их квартиры — четверть часа ходьбы. (15) Прощаясь, он предложил мне по вечерам, по окончании моей работы, заходить к ним для предобеденной прогулки, когда я буду свободен. (16) Эти прогулки продолжались почти ежедневно, пока Толстые жили в Москве, до отъезда в Ясную Поляну. (17) По бесконечным бульварам Москвы мы заходили очень далеко, совсем не замечая расстояний: Лев Николаевич так увлекательно и так много говорил. (18) Его страстные и в высшей степени радикальные рассуждения взбудораживали меня до того, что я не мог после спать, голова шла кругом от его беспощадных приговоров отжившим формам жизни. (19) Но самое больное место для меня в его отрицаниях был вопрос об искусстве: он отвергал искусство. (20) — А я, — возражаю ему, — готов примкнуть к огромному большинству нашего образованного общества, которое ставит вам в упрек ваше отстранение, от себя особенно, этого прекрасного дара божьего. (21) — А этот упрек! (22) Он похож на детские требования от няни: непременно рассказать ту самую сказку, что няня вчера рассказывала, — знаете? (23) Непременно эту, знакомую, — новой не надо. (24) Я знаю, один молодой художник бросил искусство: он нашел, что теперь отдаваться искусству — просто безнравственно. (25) Он пошел в народные учителя. (26) Значительно запоздав к обеду, мы возвращались уже на конках. (27) Непременно наверху, на империале, — так он любил. (28) В сумерках Москва зажигалась огнями; с нашей вышки интересно было наблюдать кипучий город в эти часы особенного движения и торопливости обывателей. (29) Кишел муравейник и тонул в темневшей глубине улиц, во мраке. (30) Но я мысленно был далек от этой обыденности, меня глодала совесть. (31) — Знаете, на что похоже ваше искусство и ваше пристрастие к нему? — сказал Лев Николаевич. (32) — Пахарю надо взобрать поле плугом глубоко, а ему тут кто-то заступает дорогу, показывает копошащихся в земле червяков и говорит: «Да пощадите же вы этих так хорошо устроившихся червячков, — ведь это варварство!» (33) Или еще: «А неужели же вы не обойдете этих красивеньких полевых цветков?!» (34) Вот ваше искусство для нашего серьезного времени. (По И. Е. Репину)