Сила детского восприятия искусства

(1)Немножко позже — мне было шесть лет, и это был мой первый музыкальный год — в музыкальной школе Зограф-Плаксиной, в Мерзляковском переулке, был, как это тогда называлось, публичный вечер — рождественский. (2)Давали сцену из «Русалки», потом «Рогнеду» — и: Теперь мы в сад перелетим, Где встретилась Татьяна с ним. (3)Скамейка. (4)На скамейке — Татьяна. (5)Потом приходит Онегин, но не садится, а она встаёт. (6)Оба стоят. (7)И говорит только он, всё время, долго, а она не говорит ни слова. (8)И тут я понимаю, что рыжий кот, Августа Ивановна, куклы не любовь, что это — любовь: когда скамейка, на скамейке — она, потом приходит он и всё время говорит, а она не говорит ни слова. (9)Что же, Муся, тебе больше всего понравилось? — мать по окончании. (10)Татьяна и Онегин. (11)Что? (12)Не «Русалка», где мельница, и князь, и леший? (13)Не «Рогнеда»? (14)Татьяна и Онегин. (15)Но как же это может быть? (16)Ты же там ничего не поняла? (17)Ну, что ты там могла понять? (18)Молчу. (19)Мать торжествующе: (20)Ага, ни слова не поняла, как я и думала. (21)В шесть лет! (22)Но что же тебе там могло понравиться? (23)Татьяна и Онегин. (24)Ты совершенная дура и упрямее десяти ослов! (25)(Оборачиваясь к подошедшему директору школы, Александру Леонтьевичу Зографу.) (26)Я её знаю, теперь будет всю дорогу на извозчике на все мои вопросы повторять: «Татьяна и Онегин!» (27)Прямо не рада, что взяла. (28)Ни одному ребёнку мира из всего виденного бы не понравилось «Татьяна и Онегин», все бы предпочли «Русалку», потому что — сказка, понятное. (29)Прямо не знаю, что мне с ней делать!!! (30)Но почему, Мусенька, «Татьяна и Онегин»? — с большой добротой директор. (31)Я, молча, полными словами: «Потому что — любовь». (32)Она, наверное, уже седьмой сон видит! — подходящая Надежда Яковлевна Брюсова, наша лучшая и старшая ученица. (33)И тут я впервые узнаю, что есть седьмой сон, как мера глубины сна и ночи. (34)А это, Муся, что? — говорит директор, вынимая из моей муфты вложенный туда мандарин, и вновь незаметно (заметно!) вкладывая, и вновь вынимая, и вновь, и вновь… (35)Но я уже совершенно онемела, окаменела, и никакие мандаринные улыбки, его и Брюсовой, и никакие страшные взгляды матери не могут вызвать с моих губ — улыбки благодарности. (36)На обратном пути — тихом, позднем, санном, — мать ругается. (37)Опозорила!! (38)Не поблагодарила за мандарин! (39)Как дура — шести лет — влюбилась в Онегина! (40)Мать ошиблась. (41)Я не в Онегина влюбилась, а в Онегина и Татьяну (и, может быть, в Татьяну немножко больше), в них обоих вместе, в любовь. (42)И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в неё — немножко больше), не в них двух, а в их любовь. (43)В любовь. (44)Скамейка, на которой они не сидели, оказалась предопределяющей. (45)Я ни тогда, ни потом, никогда не любила, когда целовались, всегда — когда расставались. (46)Никогда — когда садились, всегда — расходились. (47)Моя первая любовная сцена была нелюбовная: он не любил, потому и не сел, любила она, потому и встала, они ни минуты не были вместе, ничего вместе не делали, делали совершенно обратное: он говорил, она молчала, он не любил, она любила, он ушёл, она осталась, так что, если поднять занавес — она одна стоит, а может быть, опять сидит, потому что стояла она только потому, что он стоял, а потом рухнула и так будет сидеть вечно. (48)Татьяна на той скамейке сидит вечно. (49)Эта первая моя любовная сцена предопределила все мои последующие, всю страсть во мне несчастной, невзаимной, невозможной любви. (50)Я с той самой минуты не захотела быть счастливой и этим себя на нелюбовь — обрекла. (51)В том-то и всё дело было, что он её не любил, и только потому она его — так, и только для того его, а не другого, в любовь выбрала, что втайне знала, что он её не сможет любить. (52)(Это я сейчас говорю, но знала уже тогда, тогда знала, а сейчас научилась говорить.) (53)У людей с этим роковым даром несчастной — единоличной — всей на себя взятой — любви — прямо гений на неподходящие предметы. (54)Но ещё одно, не одно, а многое, предопределил во мне «Евгений Онегин». (55)Если я потом всю жизнь по сей последний день всегда первая писала, первая протягивала руку — и руки, не страшась суда — то только потому, что на заре моих дней лежащая Татьяна в книге, при свечке, с растрёпанной и переброшенной через грудь косой, это на моих глазах — сделала. (56)И если я потом, когда уходили (всегда — уходили), не только не протягивала вслед рук, а головы не оборачивала, то только потому, что тогда, в саду, Татьяна застыла статуей. (57)Урок смелости. (58)Урок гордости. (59)Урок верности. (60)Урок судьбы. (61)Урок одиночества. (По М. И. Цветаевой)