О человечности и доброте во время войны

(1)В первый раз я пережил прекрасное чувство любви к человечеству на подступах к Сталинграду сумрачным январским вечером 1943 года. (2)Возвращаясь из дивизионных мастерских, нёс заряженный аккумулятор для своей радиостанции. (3)В поисках своих я вышел в степь, заснеженную, взорванную воронками, и через сотню метров наткнулся на землянку. (4)Густой воздух, жирно пахнущий парафином от горящих немецких плошек и едким до слёз запахом солдатских портянок, овчины, пота, мокрых валенок, который с такой покоряющей силой доказывает неистребимость жизни, что заставляет забывать о войне. (5)И этот густой – топор вешай – воздух колеблется от мощного, переливчатого, с измождёнными стонами, с восторженными захлёбами храпа. (6)Так упоённо спать могут лишь солдаты, которым не каждую-то неделю удаётся растянуться в тепле во весь рост. (7)Нет, что ни говори, а райский угол, обиталище счастливцев. (8)Счастливцы лежали вповалку на полу, тесно друг к другу – ладонь не просунешь. (9)От стены к стене, под нарами, на нарах, всюду – буйное пиршество сна. (10)Эй, ты! (11)Дверь! – крикнул мне один неспящий, но тут же подобрел голосом: (12)Радист! (13)Ты как сюда? (14)Я узнал его – дядя Паша из комендантского взвода. (15)Наступая на спящих, я пробрался к нарам и тут же споткнулся о чьи-то ноги. (16)Спящий беспокойно завозился под нарами и выполз на свет плошек. (17)Передо мной предстал… немец. (18)Щекастенький, сонно розовый, в просторном мундире с бляшками-пуговицами, он жмурился и застенчиво улыбался. (19)Что это? – не выдержал я. (20)Круглая мясистая физиономия дяди Паши раздвинулась в ухмылке. (21)Вот обзавелись… (22)Третьего дни, смех и грех, заблудился в степи и – наше вам, здравствуйте. (23)Кашу его съели, самого хотели в штаб, да там нынче не очень-то нуждаются в таких «языках». (24)Вот и прижился. (25)Рад поди, Вилли, что отвоевался? (26)Вилли жмурился и улыбался, у него были длинные белёсые ресницы, детское простодушие на щекастом лице – лет восемнадцати и того, пожалуй, нет. (27)По землянке прошла волна холодного воздуха. (28)Эй, Вилли! (29)Якушин пришёл, встречай, – объявил дядя Паша. (30)Приземистый солдат подошёл к нам. (31)А Вилли тем временем успел нырнуть под нары, вытащил оттуда объёмистый узел – и, счастливо рдея, протянул Якушину котелок. (32)Ишь ты, заботушка – тёплое. (33)Потеснив меня, он сел на край нар, сурово приказал Вилли. (34)Садись! (35)И Вилли смущённо пристроился к котелку. (36)Дядя Паша, блуждая извиняющейся улыбочкой, объяснял мне через две склонённые головы. (37)Хороший парень Вилли, душевный. (38)Хошь и немец, а человек. (39)А я не нуждался в объяснениях, тем более извинительных. (40)Во мне бурно таяла тяжёлая вселенская тоска, которую я принёс сюда со взрытой снарядами, заваленной окоченевшими трупами степи. (41)Да, трупы, да, пожарища. (42)Война! (43)Страшило: она кончится, а жестокость останется. (44)И вот ‒ война в разгаре, рядом линия фронта, с той и другой стороны нацелены пулемёты, а уже двое врагов забыли вражду. (45)Голова к голове, ложка за ложкой и – хлеб пополам. (46)Я задыхался от нахлынувшей любви. (47)К Якушину, к Вилли, к дяде Паше, к храпящим солдатам, ко всему роду людскому, который столь отходчив от зла и неизменчив к добру. (48)Кончится война, и доброта Якушина, доброта Вилли – их сотни миллионов, большинство на Земле! – как половодье, затопит мир! (49)Слёзы счастья душили горло. (50)С наивной страстью простодушно верил в невозможное. (По В.Ф. Тендрякову)