Противоестественность войны и хрупкость детских судеб

(1) – Нет, ты только посмотри, Валя, что это за чудо! (2) Прелесть! (3) Точно изваяние... (4) Ведь она не мраморная, не алебастровая, а живая, но какая холодная! (5) И какая тонкая, нежная работа, – человеческие руки никогда бы так не сумели. (6) Смотри, как она покоится на воде, чистая, строгая, равнодушная... (7) А это ее отражение в воде, – даже трудно сказать, какая из них прекрасней, – а краски? (8) Смотри, смотри, ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков – желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная, – у людей таких и красок и названий-то нет!.. (9) Так говорила, высунувшись из ивового куста на речку, девушка с черными волнистыми косами, в яркой белой кофточке и с такими прекрасными, раскрывшимися от внезапно хлынувшего из них сильного света, повлажневшими черными глазами, что сама она походила на эту лилию, отразившуюся в темной воде. (10) – Нашла время любоваться! (11) И чудная ты, Уля, ей-богу! – отвечала ей другая девушка, Валя, вслед за ней высунувшая на речку чуть скуластое и чуть курносенькое, но очень миловидное свежей своей молодостью и добротой лицо. (12) И, не взглянув на лилию, беспокойно поискала взглядом по берегу девушек, от которых они отбились. – Ау!.. (13) – Ay... ay... уу! – отозвались на разные голоса совсем рядом. (14) – Идите сюда!.. (15) Уля нашла лилию, – сказала Валя, любовно-насмешливо взглянув на подругу. (16) И в это время снова, как отзвуки дальнего грома, послышались перекаты орудийных выстрелов – оттуда, с северо-запада, из-под Ворошиловграда. (17) – Опять! (18) – Опять... – беззвучно повторила Уля, и свет, с такой силой хлынувший из глаз ее, потух. (19) – Неужто они войдут на этот раз! (20) Боже мой! – сказала Валя. – (21) Помнишь, как в прошлом году переживали? (22) И все обошлось! (23) Но в прошлом году они не подходили так близко. (24) Слышишь, как бухает? (25) Они помолчали прислушиваясь. (26) – Когда я слышу это и вижу небо, такое ясное, вижу ветви деревьев, траву под ногами, чувствую, как ее нагрело солнышко, как она вкусно пахнет, – мне делается так больно, словно все это уже ушло от меня навсегда, навсегда, – грудным волнующимся голосом заговорила Уля. – (27) Душа, кажется, так очерствела от этой войны, ты уже приучила ее не допускать в себя ничего, что может размягчить ее, и вдруг прорвется такая любовь, такая жалость ко всему!.. (28) Ты знаешь, я ведь только тебе могу говорить об этом. (29) Лица их среди листвы сошлись так близко, что дыхание их смешивалось, и они прямо глядели в глаза друг другу. (30) У Вали глаза были светлые, добрые, широко расставленные, они с покорностью и обожанием встречали взгляд подруги. (31) А у Ули глаза были большие, темно-карие, – не глаза, а очи, с длинными ресницами, молочными белками, черными таинственными зрачками, из самой, казалось, глубины которых снова струился этот влажный сильный свет. (32) Дальние гулкие раскаты орудийных залпов, даже здесь, в низине у речки, отдававшиеся легким дрожанием листвы, всякий раз беспокойной тенью отражались на лицах девушек. (33) – Ты помнишь, как хорошо было вчера в степи вечером, помнишь? – понизив голос, спрашивала Уля. (34) – Помню, – прошептала Валя. – (35) Этот закат. (36) Помнишь? (37) – Да, да... (38) Ты знаешь, все ругают нашу степь, говорят, она скучная, рыжая, холмы да холмы, и будто она бесприютная, а я люблю ее. (39) Помню, когда мама еще была здоровая, бывало, она работает на баштане, а я, совсем еще маленькая, лежу себе на спине и гляжу высоко-высоко, думаю, ну как высоко я смогу смотреть в небо, понимаешь, в самую высочину? (40) И мне вчера так больно стало, когда мы смотрели на закат, а потом на этих мокрых лошадей, пушки, повозки, на раненых... (41) Красноармейцы идут такие измученные, запыленные. (42) Я вдруг с такой силой поняла, что это никакая не перегруппировка, а идет страшное, да, именно страшное, отступление. (43) Поэтому они все до одного и в глаза боятся смотреть. (44) Ты заметила? (45) Валя молча кивнула головой. (46) – Я как посмотрела на степь, где мы столько песен спели, да на этот закат – и еле слезы сдержала. (47) А ты часто видела меня, чтобы я плакала? (48) А помнишь, когда стало темнеть?.. (49) Они все идут, идут в сумерках, и все время этот гул, вспышки на горизонте и зарево, – должно быть, в Ровеньках, – и закат такой тяжелый, багровый. (50) Ты знаешь, я ничего не боюсь на свете, я не боюсь никакой борьбы, трудностей, мучений, но если бы знать, как поступить... (51) Что-то грозное нависло над нашими душами, – сказала Уля, и мрачный, тусклый огонь позолотил ее очи. (52) – А ведь как мы хорошо жили, ведь правда, Улечка? – сказала Валя с выступившими на глаза слезами. (53) – Так хорошо могли бы жить все люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали! – сказала Уля. – (54) Но что же делать, что же делать! – совсем другим, детским голоском нараспев сказала она, заслышав голоса подруг, и в глазах ее заблестело озорное выражение. (55) Она быстро сбросила туфли, надетые на босу ногу, и, подхватив в узкую загорелую жменю подол темной юбки, смело вошла в воду. (56) – Девочки, лилия!.. – воскликнула выскочившая из кустов тоненькая, гибкая девушка с мальчишескими отчаянными глазами. (57) – Нет, чур моя! – взвизгнула она и, резким движением подхватив обеими руками юбку, блеснув смуглыми босыми ногами, прыгнула в воду, обдав и себя и Улю веером янтарных брызг. (58) – Ой, да тут глубоко! – со смехом сказала она, провалившись одной ногой в водоросли и пятясь. (По А. Фадееву)