О воспитании доброты и человечности

(1)Однажды вешним утром в столовую небольшой квартиры капитана второго ранга вошёл коренастый, маленького роста чернявый матрос. (2)Переступив осторожно через порог, матрос вытянулся как следует перед начальством и замер в неподвижной позе, держа по швам здоровенные руки, жилистые и чёрные от впитавшейся смолы. (3)Барыня пила кофе. (4)Рядом с ней лениво отхлёбывал молоко, болтая ногами, черноглазый мальчик Шурка лет семи или восьми. (5)Этот чёрный, как жук, матрос с грубыми чертами рябоватого лица, сильно заросшего чёрными как смоль усами, с густыми взъерошенными бровями, произвёл на барыню, видимо, неприятное впечатление. (6)«Здравствуй», — произнесла барыня недовольным, сухим тоном, и её большие серые глаза стали строги. (7)«Здравия желаю», — гаркнул в ответ матрос зычным баском. (8)«Как тебя зовут?» (9)«Федос Чижик, ваше высокоблагородие». (10)И барыня, и мальчуган, давно не спускавший любопытных и несколько испуганных глаз с матроса, невольно засмеялись: до того фамилия эта не подходила к его наружности. (11)На серьёзном лице Федоса Чижика появилась необыкновенно добродушная и приятная улыбка. (12)Мальчик перехватил эту улыбку, преобразившую суровое выражение лица матроса. (13)И нахмуренные его брови, и усы не смущали больше мальчика. (14)Он сразу почувствовал, что Чижик добрый, и он ему теперь решительно нравился. (15)«Ты будешь ходить вот за этим маленьким барином», — указала барыня на мальчика. — (16)«Будешь при нём нянькой». (17)Федос ласково взглянул на мальчика, а мальчик на Федоса, и оба улыбнулись. (18)На дворе было славно. (19)Вешнее солнышко приветливо глядело с голубого неба, по которому двигались перистые белоснежные облачка, и пригревало изрядно. (20)Всё на дворе словно трепетало жизнью. (21)Мальчик и его воспитатель почти целый день проводили на дворе, и в эти часы Федос обнаружил такое обилие знаний, умел так всё объяснить и насчёт кур, и насчёт уток, и насчёт барашков на небе, что Шурка решительно пришёл в восторженное удивление и проникся каким-то благоговейным уважением к такому богатству сведений своего пестуна и только удивлялся, откуда это Чижик всё знает. (22)Словно бы новый мир открывался мальчику на этом дворе, и он впервые обратил внимание на всё, что на нём было и оказывалось столь интересным. (23)Он в восторге слушал Чижика, который, рассказывая про животных или про травку, казалось, сам проникался их жизнью... (24)Однажды во время прогулки Шурка запустил камнем в утку и подшиб её. (25)Та с громким гоготом отскочила в сторону... (26)«Неправильно это, Александр Васильевич!» — проговорил Федос, покачивая головой и хмуря нависшие брови. (27)Шурка вспыхнул и не знал, обидеться ему или нет, и сделал вид, что не слышит замечания Федоса. (28)«За что безответную птицу обидели? (29)Вон она, бедная, хромает и думает: «За что меня мальчик зря зашиб?». (30)Шурке было неловко: он понимал, что поступил нехорошо, и в то же время его заинтересовало, что Чижик говорит, будто утки думают. (31)И он, как все дети, не любящие сознаваться пред другими в своей вине, подошёл к матросу и, не отвечая по существу, заносчиво проговорил: «Какую ты дичь несёшь, Чижик! (32)Разве утки могут думать?» (33)«А вы полагаете как? (34)Небось, всякая тварь понимает и свою думу думает... (35)И промеж себя разговаривает по-своему... (36)Гляди, как воробушек зачиликал», — указал Федос тихим движением головы на воробья, слетевшего из сада. — (37)«Ты думаешь, он спроста: «Чилик да чилик!»? (38)Вовсе нет! (39)Он, братец ты мой, отыскал корм и сзывает товарищей: мол, братцы, будем пировать вместе!» (40)Воробей, а понимает, что одному есть корм не годится... (41)Всякое насекомое и то понимает, да сказать только не может... (42)Травка и та словно пискнет, как ты её придавишь... (43)Много ещё говорил словоохотливый Федос. (44)Шурка был очарован. (45)Но воспоминание об утке смущало его, и он беспокойно проговорил: «А не пойдём ли, Чижик, посмотреть утку? (46)Не сломана ли у неё лапка?» (47)«Нет, видно, ничего... (48)Вон она переваливается...» — засмеялся Федос и, поняв, что мальчику стыдно, погладил его по голове и прибавил: — (49)«Она, братец ты мой, уж не сердится... (50)Простила... (51)А завтра мы ей хлеба принесём». (52)Вешним вечером Федос уложил Шурку спать и стал рассказывать сказку. (53)Но мальчик, засыпая, проговорил: «Я не буду обижать уток, Чижик!» (54)И нередко потом, в дни своего отрочества и юношества, имея дело с педагогами, Шурка вспоминал о своём денщике-няньке и находил, что никто из них не мог сравниться с Чижиком.