Встреча с Л. Н. Толстым на пароходе

(1)Не так давно я имел счастье говорить с человеком, который в раннем детстве видел Пушкина. (2)У него в памяти не осталось ничего, кроме того, что это был блондин, маленького роста, некрасивый, вертлявый и очень смущённый тем вниманием, которое ему оказывало общество. (3)Уверяю вас, что на этого человека я глядел, как на чудо. (4)Пройдёт лет пятьдесят — шестьдесят, и на тех людей, которые видели Толстого при его жизни (да продлит Бог его дни!), будут также глядеть, как на чудо. (5)И потому я считаю нелишним рассказать о том, как весной тысяча девятьсот пятого года я видел Толстого. (6)Сергей Яковлевич Елпатьевский предупредил меня, что завтра утром Толстой уезжает из Ялты. (7)Ясно помню чудесное утро, весёлый ветер, море — беспокойное, сверкающее — и пароход «Святой Николай», куда я забрался за час до приезда Льва Николаевича. (8)Он приехал в двуконном экипаже с поднятым верхом. (9)Коляска остановилась. (10)И вот из коляски показалась старческая нога в высоком болотном сапоге, ища подножки, потом медленно, по-старчески, вышел он. (11)На нём было коротковатое драповое пальто, высокие сапоги, подержанная шляпа котелком. (12)И этот костюм, вместе с седыми иззелена волосами и длинной струящейся бородой, производил смешное и трогательное впечатление. (13)Он был похож на старого еврея, из тех, которые так часто встречаются на юго-западе России. (14)Меня ему представили. (15)Я не могу сказать, какого цвета у него глаза, потому что я был очень растерян в эту минуту, да и потому, что цвету глаз я не придаю почти никакого значения. (16)Помню пожатие его большой, холодной, негнущейся старческой руки. (17)Помню поразившую меня неожиданность: вместо громадного маститого старца, вроде микеланджеловского Моисея, я увидел среднего роста старика, осторожного и точного в движениях. (18)Помню его утомлённый, старческий, тонкий голос. (19)И вообще он производил впечатление очень старого и больного человека. (20)Но я уже видел, как эти выцветшие от времени, спокойные глаза с маленькими острыми зрачками бессознательно, по привычке, вбирали в себя и ловкую беготню матросов, и подъём лебёдки, и толпу на пристани, и небо, и солнце, и море, и, кажется, души всех нас, бывших в это время на пароходе. (21)Здесь был очень интересный момент: доктора Волкова, приехавшего вместе с Толстым, приняли благодаря его косматой и плоской причёске за Максима Горького, и вся пароходная толпа хлынула за ним. (22)В это время Толстой, как будто даже обрадовавшись минутной свободе, прошёл на нос корабля, куда ютятся переселенцы, армяне, татары, беременные женщины, рабочие, потёртые дьяконы, и я видел чудесное зрелище: перед ним с почтением расступались люди, не имевшие о нём никакого представления. (23)Он шёл, как истинный царь, который знает, что ему нельзя не дать дороги. (24)В эту минуту я вспомнил отрывок церковной песни: «Се бо идёт царь славы». (25)И не мог я также не припомнить милого рассказа моей матери, старинной, убеждённой москвички, о том, как Толстой идёт где-то по одному из московских переулков, зимним погожим вечером, и как все идущие навстречу снимают перед ним шляпы и шапки в знак добровольного преклонения. (26)И я понял с изумительной наглядностью, что единственная форма власти, допустимая для человека, — это власть творческого гения, добровольно принятая, сладкая, волшебная власть. (27)Потом прошло ещё пять минут. (28)Приехали новые знакомые Льва Николаевича, и я увидел нового Толстого — Толстого, который чуть-чуть кокетничал. (29)Ему вдруг сделалось тридцать лет: твёрдый голос, ясный взгляд, светские манеры. (30)С большим вкусом и очень выдержанно рассказывал он анекдот о том, как его принимала депутация. (31)В это время пришли какие-то англичане, и вот я опять увидал нового Толстого, выдержанного, корректного, европейского аристократа, очень спокойного, щеголявшего безукоризненным английским произношением. (32)Вот впечатление, которое вынес я от этого человека в течение десяти-пятнадцати минут. (33)Но я понял в эти несколько минут, что одна из самых радостных и светлых мыслей — это жить в то время, когда живёт этот удивительный человек. (34)Что человек, создавший многообразные образы, таинственною властью заставляющий нас и плакать, и радоваться, — есть истинный, радостно признанный властитель. (35)И что власть его — подобная творческой власти Бога — останется навеки. (36)Вспоминаю ещё одну маленькую, смешную и трогательную подробность. (37)Когда я сбегал со сходен, мне встретился капитан парохода, совсем незнакомый мне человек. (38)Я спросил: «А вы знаете, кого вы везёте?» (39)И вот я увидел, как сразу просияло его лицо в крепкой радостной улыбке, и он крикнул: «Конечно, Толстого!» (40)И это имя было как будто какое-то магическое объединяющее слово, одинаково понятное на всех долготах и широтах земного шара. (41)От всей полноты любящей и благодарной души желаю ему многих лет здоровой, прекрасной жизни. (42)Пусть, как добрый хозяин, взрастивший роскошный сад на пользу и радость всему человечеству, будет он долго-долго на своём царственном закате созерцать золотые плоды — труды рук своих. (По А. И. Куприну)