Исходный текст
(1)Последней военной осенью я стоял на посту возле пушек в небольшом разбитом польском городе. (2)Это был первый иностранный город, который я видел в своей жизни. (3)Он ничем не отличался от разрушенных городов России. (4)И пахло в нём так же: гарью, трупами, пылью. (5)Меж изуродованных домов по улицам, заваленным ломью, кружило листву, бумагу, сажу. (6)Над городом мрачно стоял купол пожара. (7)Он слабел, опускался к домам, проваливался в улицы и переулки, дробился на усталые кострища. (8)Но раздавался долгий, глухой взрыв, купол подбрасывало в тёмное небо, и всё вокруг озарялось тяжёлым багровым светом. (9)Листья с деревьев срывало, кружило жаром вверху, и там они истлевали.
(10)На горящие развалины то и дело обрушивался артиллерийский или миномётный налёт, нудили в высоте самолёты, неровно вычерчивали линию фронта немецкие ракеты за городом, искрами осыпаясь из темноты в бушующий огненный котёл, где корчилось в последних судорогах человеческое прибежище.
(11) Мне чудилось: я один в этом догорающем городе и ничего живого не осталось
на земле. (12)Это ощущение постоянно бывает в ночи, но особенно гнетуще оно
при виде разора и смерти. (13)Но я-то узнал, что совсем неподалёку — только
перескочить через зелёную изгородь, обжаленную огнём, — в пустой избе спят наши расчёты, и это немного меня успокаивало.
(14)Днём мы заняли город, а к вечеру откуда-то, словно из-под земли, начали появляться люди с узлами, с чемоданами, с тележками, чаще с ребятишками
на руках. (15)Они плакали у развалин, вытаскивали что-то из пожарищ. (16)Ночь
укрыла бездомных людей с их горем и страданиями. (17)И только пожары укрыть не смогла.
(18 (Неожиданно в доме, стоявшем через улицу от меня, разлились звуки органа. (19)От дома этого при бомбёжке отвалился угол, обнажив стены с нарисованными на них сухощёкими святыми и мадоннами, глядящими сквозь копоть голубыми скорбными глазами. (20)Неловко мне было за себя, за людей, под укоряющими взглядами святых, и ночью нет-нет да выхватывало отблесками пожаров лики с повреждёнными головами на длинных шеях.
(21)Я сидел на лафете пушки с зажатым в коленях карабином и покачивал головой, слушая одинокий среди войны орган. (22)Когда-то, после того как я послушал скрипку, мне хотелось умереть от непонятной печали и восторга. (23)Глупый был. (24)Малый был. (25)Я так много увидел потом смертей, что не было для меня более ненавистного, проклятого слова, чем «смерть». (26)И потому, должно быть, музыка, которую я слушал в детстве, переломилась во мне, и то, что пугало в детстве, было вовсе и не страшно, жизнь припасла для нас такие ужасы, такие страхи...
(27)Да-а, музыка та же, и я вроде бы тот же, и горло моё сдавило, стиснуло, но нет слёз, нет детского восторга и жалости чистой, детской жалости. (28)Музыка разворачивала душу, как огонь войны разворачивал дома, обнажая то святых на стене, то кровать, то качалку, то рояль, то тряпки бедняка, убогое жилище нищего, скрытые от глаз людских — бедность и святость, — всё-всё обнажилось, со всего сорваны одежды, всё подвергнуто унижению, всё вывернуто грязной изнанкой, и оттого-то, видимо, старая музыка повернулась иной ко мне стороною, звучала древним боевым кличем, звала куда-то, заставляла что-то делать, чтобы потухли эти пожары, чтобы люди не жались к горящим развалинам, чтобы зашли они в свой дом, под крышу, к близким и любимым, чтобы небо, вечное наше небо, не подбрасывало взрывами и не сжигало адовым огнём.
(29)Музыка гремела над городом, глушила разрывы снарядов, гул самолётов, треск и шорох горящих деревьев. (ЗО)Музыка властвовала над оцепенелыми развалинами, та самая музыка, какую, словно вздох родной земли, хранил в сердце человек, который никогда не видел своей родины, но всю жизнь тосковал о ней.
(По В. П. Астафьеву)
Какова роль искусства на войне? Может ли музыка противостоять разрушительной силе смерти и хаоса? Именно над этими вопросами задумывается выдающийся русский писатель В. П. Астафьев в предложенном для анализа тексте.
Автор описывает гнетущую атмосферу разбитого польского города, где пахнет гарью и трупами, а над домами стоит мрачный купол пожара. Рассказчик признается, что в этой обстановке разора и смерти ему чудилось, будто «ничего живого не осталось на земле». Этот пример показывает, насколько война обесценивает человеческую жизнь, погружая всё вокруг в состояние оцепенения и ужаса.
Однако тишину и грохот взрывов внезапно прорезают звуки органа, доносящиеся из полуразрушенного дома. Музыка меняет восприятие героя: она больше не вызывает детской печали, а звучит «древним боевым кличем». Автор подчеркивает, что музыкальная гармония не просто заглушает гул самолетов, но и «властвует над оцепенелыми развалинами», пробуждая в человеке волю к жизни и действию. Эти примеры связаны по принципу противопоставления: если война несет разрушение и духовную пустоту, то музыка выступает как созидательная сила, возвращающая человеку веру в торжество жизни над смертью.
Позиция В. П. Астафьева ясна: музыка на войне — это не просто развлечение, а мощное оружие духа. Она обнажает правду жизни, заставляет человека сопереживать чужому горю и вдохновляет на борьбу за мир, в котором не будет места пожарам и унижению.
Я полностью согласен с автором. Искусство способно напомнить солдату о доме, о вечных ценностях и о том, ради чего стоит сражаться. В русской литературе тема спасительной силы искусства поднималась неоднократно. Например, в поэме А. Т. Твардовского «Василий Тёркин» музыка (игра на гармони) становится тем связующим звеном, которое объединяет бойцов в трудные минуты. Звуки инструмента согревают души солдат, помогают им забыть о холоде и близости смерти, возвращая веру в грядущую победу.
В заключение хочется сказать, что музыка — это универсальный язык человечества, способный победить мрак даже в самые тяжелые времена. Она напоминает нам о том, что свет и красота вечны, в то время как любая война — лишь временное безумие.