Исходный текст
(1) На окраине села, возле издолблённой осколками, пробитой снарядами колхозной клуни, крытой соломой, толпился народ. (2)У широко распахнутого входа в клуню нервно перебирали ногами тонконогие кавалерийские лошади, запряжённые в крестьянские дровни. (3)И откуда-то с небес или из-под земли звучала музыка, торжественная, жуткая, чужая. (4)Приблизившись к клуне, пехотинцы различили, что народ возле клуни толпился непростой: несколько генералов, много офицеров и вдруг обнаружился командующий фронтом.
— (5)Ну занесла нас нечистая сила... — заворчал комроты Филькин.
(6)У Бориса Костяева похолодело в животе, потную спину скоробило: командующего, да ещё так близко, он никогда не видел. (7)Взводный начал торопливо поправлять ремень, развязывать тесёмки шапки. (8)Пальцы не слушались его, дёрнул за тесёмку — с мясом оторвал её. (9)Он не успел заправить шапку ладом. (10)Майор в жёлтом полушубке, с портупеей через оба плеча, поинтересовался, кто такие.
(11) Комроты Филькин доложил.
— (12)Следуйте за мной! — приказал майор.
(13) Командующий и его свита посторонились, пропуская мимо себя мятых, сумрачно выглядевших солдат-окопников. (14)Командующий прошёлся по ним быстрым взглядом и отвёл глаза. (15)Сам он хотя и был в чистой долгополой шинели, в папахе и поглаженном шарфе, выглядел среди своего окружения не лучше солдат, только что вылезших с переднего края. (16)Глубокие складки отвесно падали от носа к строго сжатым губам. (17)Лицо его было воскового цвета, смятое усталостью.
(18) И в старческих глазах, хотя он был ещё не старик, далеко не старик, усталость, всё та же безмерная усталость. (19)В свите командующего слышался оживлённый говор, смех, но командующий был сосредоточен на своей какой-то невесёлой мысли.
(20) И всё звучала музыка, хрипя, изнемогая, мучаясь.
(21) По фронту ходили всякого рода легенды о прошлом и настоящем командующего, которым солдаты охотно верили, особенно одной из них. (22)Однажды он якобы напоролся на взвод пьяных автоматчиков и не отправил их в штрафную, а долго вразумлял.
— (23)Вы поднимитесь на цыпочки — ведь Берлин уж видно! (24)Я вам обещаю: как возьмём его — пейте сколько влезет! (25)А мы, генералы, вокруг вас караулом стоять будем! (26)3аслужили! (27)Только дюжьте, дюжьте...
— (28)Что это? — поморщился командующий. — (29)Да выключите вы музыку!
(30) Следом за майором стрелки вошли в клуню, проморгались со свету...
(31) На снопах белой кукурузы, засыпанной трухой соломы и глиняной пылью, лежал погибший немецкий генерал в мундире с яркими колодками орденов, тусклым серебряным шитьём на погонах и на воротнике. (32)В углу клуни, на опрокинутой веялке, накрытой ковром, стояли телефоны, походный термос, маленькая рация с наушниками. (33)К веялке придвинуто глубокое кресло с просевшими пружинами, а на нём — скомканный клетчатый плед, похожий на русскую бабью шаль.
(34) Возле генерала стоял на коленях немчик в кастрюльного цвета шинели, в старомодных, антрацитно сверкающих ботфортах, в пилотке, какую носил ещё Швейк, только с пришитыми меховыми наушниками.
(35) Перед ним, на опрокинутом ящике, хрипел патефон, старик немец крутил ручку патефона, и по лицу его безостановочно катились слёзы...
(36) Командующий с досадой шмыгнул носом. (37)Повелительно приказал:
— Схоронить генерала, павшего на поле боя, со всеми воинскими почестями: домовину, салют и прочее. (38)Хотя прочего не можем, — командующий отвернулся, опять пошмыгал носом. — (39)Панихиду по нему в Германии справят. (40)Много панихид.
(41)Кругом сдержанно посмеялись.
— (42)Его собакам бы скормить за то, что людей стравил. (43)3а то, что Бога забыл.
— (44)Какой тут Бог? — поник командующий, утирая нос рукавицей. — (45)Если здесь не сохранил, — потыкал он себя рукавицей в грудь, — нигде больше не сыщешь.
(46)Борису нравилось, что сам командующий фронтом, от которого веяло спокойной, устоявшейся силой, давал такой пример благородного поведения, но в последних словах командующего просквозило такое запёкшееся горе, такая юдоль человеческая, что ясно и столбу сделалось бы, умей он слышать: игра в благородство, агитационная иль ещё какая показуха, спектакли неуместны после того, что произошло вчера ночью и сегодняшним утром здесь, в этом поле, на этой горестной земле. (47)Командующий давно отучен войной притворяться, выполнял он чей-то приказ, и всё это было ему не по нутру, много других забот и неотложных дел ждало его, и он досадовал, что его оторвали от этих дел. (48)Мёртвых и пленных генералов он, должно быть, навидался вдосталь.
(49) Командующий что-то буркнул, резко отвернулся, натянул папаху на уши и, по-крестьянски бережно подоткнув полы шинели под колени, устроился в санях.
(50) Что-то взъерошенное и в то же время бесконечно скорбное было в узкой и совсем не воинственной спине командующего, и даже в том, как вытирал он однопалой солдатской рукавицей простуженный нос, виделась человеческая незащищённость.
(51)Так и не обернувшись больше, он поехал по полю. (52)Сани качало и подбрасывало на бугорках, полозьями обнажало трупы.
(53)Кони вынесли пепельно-серую фигуру командующего на танковый след и побежали бойчее к селу, где уже рычали, налаживая дорогу, тракторы и танки. (54)И когда за сугробами скрылись лошади и тоскливая фигура командующего, все долго подавленно молчали.
(По В.П. Астафьеву)
Какую роль играет милосердие и человечность в суровых условиях войны? Именно над этим вопросом размышляет В.П. Астафьев в предложенном для анализа тексте, поднимая проблему сохранения человеческого достоинства и уважения к противнику.
Автор описывает сцену в колхозной клуне, где советское командование обнаружило тело погибшего немецкого генерала. Рядом с ним находился старик-немец, который плакал и крутил ручку патефона, воспроизводя «торжественную, жуткую» музыку. Несмотря на ожесточенность боев, командующий фронтом приказывает: «Схоронить генерала, павшего на поле боя, со всеми воинскими почестями». Этот пример показывает, что даже в отношении врага русский офицер стремится сохранить воинскую этику и признать мужество павшего солдата, кем бы он ни был.
Далее автор акцентирует внимание на внутреннем состоянии самого командующего. В.П. Астафьев описывает его не как грозного полководца, а как глубоко уставшего, «не по-воинственному» выглядящего человека с «восковым лицом». Когда кто-то из окружения предлагает отдать тело врага собакам, командующий возражает, указывая на то, что Бог и человечность должны жить прежде всего в сердце каждого. Его «бесконечно скорбная» спина и простые жесты подчеркивают, что война — это общая трагедия, лишенная пафоса, где важнее всего не потерять душу.
Приведенные примеры связаны между собой по принципу дополнения. Если в первом случае мы видим внешнее проявление благородства — приказ о почестях, то во втором автор раскрывает внутреннюю подоплеку этого поступка: глубокую личную скорбь и осознание ценности человеческой жизни. Вместе эти фрагменты убеждают читателя в том, что истинное величие полководца заключается в его способности сострадать.
Позиция В.П. Астафьева ясна: война — это тяжелое испытание, но даже в пылу сражений человек должен оставаться человеком. Уважение к поверженному врагу и отказ от бессмысленной жестокости — признаки духовной силы и подлинного благородства.
Я полностью согласен с автором. Ненависть к врагу не должна перерастать в потерю собственного человеческого облика. В русской литературе эта тема звучит неоднократно. Вспомним роман Л.Н. Толстого «Война и мир». Князь Андрей Болконский, лежа на поле Аустерлица, видит Наполеона — своего вчерашнего кумира и врага. Однако перед лицом вечности и «высокого неба» земная вражда кажется ему ничтожной. Позже, в госпитале, Болконский испытывает сострадание к страдающему Анатолю Курагину, осознавая, что любовь и прощение выше мести. Это доказывает, что милосердие является высшей ценностью, объединяющей людей вопреки любым конфликтам.
В заключение хочется сказать, что текст В.П. Астафьева заставляет задуматься о том, как важно беречь в себе искру человечности. Только тот, кто умеет уважать жизнь и достоинство другого, по-настоящему достоин победы.