Исходный текст
(1) Есть ложное представление, будто город убивает чувство природы.
(2) Я думаю, напротив: город воспитывает естественное чувство, и если мы называем землю матерью, то город — учитель и воспитатель этого чувства к матери земле.
(3) Я бы мог доказать это исторически, проследив, например, в живописи, как возникал интерес к пейзажу с развитием жизни больших городов, но как-то проще выходит, если говорить о собственном опыте.
(4) Ранней весной я испытывал такое сильное желание странствовать, что становился больным и неспособным к работе. (5)Будь у меня крылья — я улетел бы с птицами, будь средства — поехал бы открывать тогда ещё не открытые полюсы, будь специальные знания — примкнул бы к научной экспедиции. (6)Но не говорю уже о крыльях — не было у меня ни денег, ни полезной специальности. (7)Много мне пришлось побороться с жизнью, пока, наконец, я не овладел собой и сначала научился путешествовать без денег, а потом и летать без крыльев — писать о своих путешествиях.
(8) И трудно же было усидеть в Петербурге весной. (9)Бывало, ночью откроешь форточку и слушаешь, как свистят пролетающие над городом кулики, как утки кричат, журавли, гуси, лебеди — такой уж этот город, окружённый огромными, неосушёнными болотами, что, кажется, вся перелётная птица валит по этому рыжему от электричества небу. (10)Бывало, расскажешь про такое что-нибудь в обществе — и так этому удивляются...
(11) Купил я себе за двенадцать рублей дробовую берданку, синий эмалированный котелок с крышкой, удочки, разные мелочи и начал путешествовать. (12)С тех пор ни одной весны я не пропустил, и все вёсны были такие же разные, как посещённые мною края: каждая имела своё лицо.
(13)Все обычные путешествия имеют к моему путешествию такое же отношение, как дачная жизнь к обыкновенной трудовой жизни, потому что добывание по пути средств существования ставило меня в такие же условия, как перелётных птиц, тысячи вёрст до мозолей махающих крыльями. (14)Конечно, без риска ничего не выходит, и моё путешествие без денег тоже рискованное предприятие, но зато когда одолеешь, то непременно сверх лишений остаётся, как у матери ребёнок, большая, прочная радость. (15)Помню, я оплавал почти всё Белое море и по Северному океану довольно много в России и в Норвегии, пользуясь местными оказиями рыбаков, добывая себе пищу почти исключительно охотой и милостью людей за случайные подмоги.
(16) Приходилось ночевать и на лодке, и под лодкой, и на песке под парусом, и раз даже схватить за ногу через дырочку в парусе токующего на мне самом тетерева.
(17) И чего только не бывало во время этого звериного сна, когда спишь
и в то же время знаешь, что вокруг тебя делается. (18)Но никогда я не заботился, чтобы собирать материалы для повести, никогда бы у меня из такого путешествия не вышло ничего хорошего, потому что оно бы не было тогда свободным и большое великое должно было бы подчиниться малому личному. (19)Я заботился только о добросовестном изучении местной жизни, слушал всё с вниманием и заносил иногда на лоскуток бумаги (часто папиросной) интересные мне слова.
(20) Трудно так путешествовать, но что же делать! (21)Попробуйте соединиться с ихтиологической экспедицией на Мурман — и вы узнаете жизнь трески; поработайте с поморами на их первобытной шняке в океане по улову этой самой трески — и вы узнаете жизнь всего края через жизнь трудового человека.
(22)Если бы жизнь пришлось повторять, я непременно бы сделался краеведом, но не таким, какие они есть — учёные-специалисты, или энциклопедисты, а таким, чтобы видеть лицо края. (23)Многие думают (и этот предрассудок широко распространён), что если изучить край во всех отношениях и эти знания сложить, то получится полное представление о том или другом уголке земного шара. (24)Но я думаю, что сложить эти разные знания и получить из них лицо края так же невозможно, как сотворить в колбе из составных элементов живого человека. (25)Сколько вы ни изучайте край и сколько вы ни складывайте полученные знания, всё-таки непременно останутся места, наполнить жизнью которые может только простак, сам обитатель этого края. (26)Вот мне и кажется, что настоящий краевед должен исходить не из своего знания, например, какой-нибудь ихтиологии, а из жизни самого простака (я не люблю слово «обыватель»). (27)Для этого, скажут мне, существует наука этнография, но и про этнографию я скажу то же самое: живую жизнь она пропускает; для того чтобы схватить живую жизнь, нужно найти секрет временного слияния с жизнью самого простака; самое трудное в этом слиянии, что его нельзя задумать и осуществлять по программе: нужно, чтобы оно выходило из всей натуры тебя самого. (28)В путешествиях, которые, очевидно, и есть моё призвание, я этого иногда достигал, и думаю, что если нарочно не засмысливаться, то множество людей могут черпать в трудовом опыте ценнейшие материалы. (29)На это мне делали возражение, что для использования трудового опыта должно быть наличие художественного дарования — удел очень немногих. (30)Я согласен, что в известном кругу общества художественный синтетический дар действительно имеют очень немногие, но в простом трудовом народе, причастном к стихии, он есть общее достояние, как воздух и вода.
(По М. М. Пришвину)
Какова роль города в формировании любви к природе? Может ли городская среда стать не препятствием, а стимулом для познания окружающего мира? Именно над этими вопросами размышляет М. М. Пришвин в предложенном для анализа тексте.
Раскрывая проблему, автор опровергает стереотип о том, что город «убивает чувство природы». Напротив, писатель утверждает, что город выступает «учителем и воспитателем» этого чувства. Михаил Михайлович описывает свои весенние ночи в Петербурге, когда сквозь городской шум он слышал крики перелетных птиц. Это обостренное восприятие жизни природы в условиях мегаполиса пробуждало в нем непреодолимое желание странствовать. Данный пример показывает, что именно контраст между городской замкнутостью и зовом стихии помогает человеку осознать свою связь с землей.
Продолжая рассуждение, автор делится опытом своих путешествий, которые не были научными экспедициями, а представляли собой «временное слияние с жизнью самого простака». Пришвин подчеркивает, что для понимания «лица края» недостаточно сухих фактов или энциклопедических знаний. Нужно уметь видеть жизнь через труд простого человека, разделяя с ним быт и лишения. Писатель убежден: чтобы по-настоящему познать природу и душу края, необходимо обладать способностью к художественному синтезу, которая позволяет «схватить живую жизнь».
Приведенные примеры дополняют друг друга. Первый пример иллюстрирует момент зарождения интереса к природе в городской среде, а второй — указывает на истинный путь её познания через непосредственное соприкосновение с реальностью и трудовым опытом народа. Вместе они подводят читателя к мысли о том, что любовь к природе рождается из внутреннего импульса, а укрепляется в глубоком и непредвзятом изучении мира.
Позиция автора ясна: город не губит естественное чувство, а воспитывает его. Настоящее познание края возможно только тогда, когда человек не просто собирает факты, а стремится увидеть «лицо» земли, сливаясь с её ритмом и жизнью людей, на ней работающих.
Я полностью согласен с мнением М. М. Пришвина. Часто именно в разлуке с природой мы начинаем ценить её по-настоящему. В русской литературе тема поиска гармонии с миром является ключевой. Вспомним Константина Левина, героя романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Будучи человеком образованным и городским по социальным связям, он обретает истинный смысл жизни и душевное спокойствие именно на сенокосе вместе с мужиками. Это единение с природой через физический труд позволило ему почувствовать ту самую «живую жизнь», о которой пишет Пришвин.
В заключение хочется отметить, что умение видеть красоту мира — это дар, который можно и нужно развивать. Город дает нам образование и возможность осознать потребность в природе, но лишь открытость миру и искренний интерес к жизни позволяют человеку стать настоящим первооткрывателем.